Пьяненькая

В этом доме лифты приезжали без звука.

Не так, как в обычных домах, где кабина сначала где-то кашляла в шахте, потом стучала тормозами, потом раскрывала двери с видом старого служащего, которого снова разбудили. Здесь лифт появлялся тихо, почти виновато. На металлической панели загоралась цифра, двери расходились, и из глубины пахло дорогим деревом, кожей и чужой правильной жизнью.

Нина всегда говорила, что не любит эти лифты.

— В них слишком прилично, — объясняла она. — Человек ещё не доехал, а уже должен быть лучше, чем есть.

Она жила на двадцать седьмом этаже, в доме, где в холле стояли свежие цветы, охрана знала жильцов по именам, а курьеры говорили тише, чем в больнице. Внизу всё блестело: мрамор, стекло, латунные кнопки, кофейный запах из маленькой стойки у ресепшена. Даже мусорные пакеты жильцы выносили как будто с уважением к архитектуре.

Соседи называли её по-разному. Кто-то — Нина Аркадьевна, из вежливости и не совсем искренне. Кто-то — просто Нина. А кто-то, чаще после полуночи, за глаза — Пьяненькая. Без злобы. Почти с нежностью. Так называют вещь, которую давно перестали замечать всерьёз.

А у Нины за дверью был бетон.

Не дизайнерский, не журнальный, не тот бетон, который фотографируют для интерьерных сайтов с подписью «брутальная эстетика мегаполиса». Просто бетон. Серый, неровный, местами тёмный от пыли и старой влаги. Провода торчали из стены у окна и были перевязаны чёрной изолентой. Под подоконником стояла распечатанная коробка с плиткой, купленной когда-то на распродаже, — шесть лет назад плитку привезли «на следующей неделе начинать», и с тех пор коробка стала частью квартиры, как табурет или вид.

Вид был роскошный.

Город лежал внизу, дорогой, стеклянный, чужой. Башни ловили вечернее солнце и делали вид, что понимают, зачем люди живут так высоко. По реке ползли огни, проспекты уходили в туман, соседние окна загорались одно за другим, и в каждом, если верить снаружи, кто-то успевал быть взрослым человеком: ужинал за нормальным столом, включал тёплый свет, открывал бутылку не потому, что без неё нельзя, а потому, что пятница.

У Нины пятница была каждый вечер.

Первой почти всегда приходила Тамара.

Она никогда не звонила долго. Один короткий нажим — не просьба открыть, а напоминание, что хозяйка дома не должна заставлять гостей ждать. Тамара входила боком, с пакетом еды в одной руке и телефоном в другой, будто дверь была не дверью, а щелью в разговоре, в который она всё равно просочилась бы.

— Ниночка, я буквально на сорок минут, — сказала она, целуя воздух возле Нининой щеки. — У меня завтра показ. Люди приличные, значит, скучные. Надо набраться сил.

— Сорок минут у тебя длится до двух ночи.

— Это потому что ты плохо считаешь время. Ты его чувствуешь. Это разные профессии.

Тамара поставила на стол пластиковые контейнеры: сыр, виноград, оливки, какие-то маленькие тарталетки, которые всегда выглядели дороже, чем были на самом деле. Она работала с квартирами, клиентами, чужими разводами, чужими метрами и чужими надеждами. Умела говорить так, что человек начинал считать выгодным то, чего боялся ещё пять минут назад.

— Ты опять ничего не ела? — спросила она, осматривая стол.

— Ела.

— Что?

— Виноград. Вчерашний.

— Нина, виноград в вине не считается едой.

— Смотря сколько вина.

Тамара рассмеялась первой. Нина улыбнулась второй. Это было их старое правило: Тамара начинала смех, Нина разрешала ему остаться.

Через десять минут пришёл Геннадий.

Он всегда приносил что-то простое, будто собирался не на вечер к женщине с панорамным видом, а на кухню к родственникам после ремонта, который так и не начался. Сегодня у него были два батона, селёдка, мандарины и пакет льда.

— Лёд купил, — сказал он, смущаясь, словно принёс бриллианты. — Внизу в магазине был последний.

— Гена, ты герой капиталистического труда.

— Я быстро. Просто занёс.

Он никогда не заходил сразу в комнату. Сначала снимал обувь, хотя никто здесь давно не разувался, потом мыл руки, потом неловко искал место, куда поставить пакет. Нина за это его и терпела. Он входил в её квартиру как в чужую жизнь, а не как в место, которое ему обязано.

— Оставайся, — сказала она.

Геннадий посмотрел на неё так, будто ему разрешили не вечер, а маленькое помилование.

— Если не мешаю.

— Ты мешаешь правильно.

Потом пришёл Марк.

Он не появлялся — он объявлялся. Сначала за дверью слышался его голос, потом чей-то смех, потом дверь открывалась и в квартиру входил человек, который даже пакеты держал как микрофоны. На нём был дорогой парфюм, который всегда приходил на полминуты раньше хозяина.

— Господа, — сказал Марк, входя, — я принёс музыку и одну бутылку, которая пережила корпоратив фармацевтов. Если она не убила их, нас не тронет.

— Марк, ты в прошлый раз обещал больше не приносить музыку, — сказала Нина.

— Я обещал не приносить грустную музыку. Это другое.

Он поставил колонку на подоконник, туда, где бетон был чуть светлее от постоянного трения бокалов, телефонов и локтей. Провод у окна, перетянутый чёрной изолентой, дрогнул, когда Марк включил басы.

— Осторожно, — сказал Геннадий. — Там провод.

— Это не провод, — сказал Марк. — Это нерв квартиры.

Все засмеялись. Нина тоже.

Она смеялась легко. У неё получалось. Когда Нина смеялась, никто не видел трещин. В смехе она снова становилась той женщиной, которая когда-то могла войти в ресторан без брони и всё равно получить лучший столик. У неё были острые плечи, красивые кисти, усталые глаза и лицо, которое не просило снисхождения. Возраст не забрал у неё красоту. Он просто переставил свет.

— За что пьём? — спросила Тамара.

— За то, что у Нины до сих пор самый честный ремонт в доме, — сказал Марк. — Композиция для тех, кто умеет жить без ремонта.

Он прибавил музыку слишком резко. Басы ударили по бетонным стенам. Гости каждый вечер делали вид, что провод у окна, коробка с плиткой и голая лампочка на кухне — это часть дизайна. Им нравилось, что здесь можно назвать бедность стилем и тут же выпить за это.

— Не завидуйте, — сказала Нина. — Я живу в будущем. Просто до него ещё не подвезли рабочих.

Смех поднялся, как дым.

К девяти квартира уже перестала быть квартирой и стала тем, чем её любили называть гости: местом. Не домом, не баром, не салоном, не притоном — именно местом. Люди приходили сюда из правильных квартир, где нельзя курить у окна, где белые диваны помнят цену, где посудомойки светятся синим, где жизнь обслуживает себя сама. У Нины можно было всё: пить из разных бокалов, ставить тарелки на пол, говорить неправду как правду, флиртовать без продолжения, плакать без объяснений и утром делать вид, что ничего не было.

Нина называла это гостеприимством.

Тамара называла атмосферой.

Марк называл последним честным клубом Москвы.

Геннадий никак не называл. Он просто подрезал хлеб, раскладывал селёдку и ставил воду рядом с вином, хотя воду почти никто не пил.

Тимур пришёл около десяти.

Его привела Тамара. Вернее, не привела — впустила за собой, как впускают сквозняк, о котором потом делают вид, что он сам виноват. Новый жилец. Тридцать девятый этаж. Квартира с террасой. Машина в паркинге на месте, которое Тамара почему-то знала наизусть.

— Нина, это Тимур, — сказала она. — Он недавно переехал. Я сказала, что если он хочет понять дом, ему надо начать не с собрания жильцов, а с тебя.

— Собрания жильцов тоже опасны, — сказала Нина. — Но там хотя бы наливают хуже.

Тимур улыбнулся.

Он был из тех мужчин, которые не торопятся нравиться, потому что привыкли, что это происходит без их участия. Чистая рубашка, спокойные руки, тихий голос. Он посмотрел на квартиру не с удивлением и не с восторгом. Сразу правильно: на стены, на людей, на бутылки, на окно, на Нину. Не задерживаясь ни на чём слишком долго.

— Красиво, — сказал он.

— Осторожнее, — ответила Нина. — У нас за такие слова просят деньги.

— Я не про ремонт.

— Тогда ещё дороже.

Он снова улыбнулся и прошёл к окну.

Нина заметила, что он не задаёт вопросов. Люди в первый раз всегда спрашивали. Почему бетон? А вы специально так оставили? А ремонт планируется? А это настоящий лофт? А как здесь зимой? А не страшно без перил на балконе? Тимур ничего не спросил. Он просто встал рядом с окном так, будто уже нашёл в комнате место, откуда видно всё.

Анна пришла последней.

Она жила где-то через три этажа, когда-то пела, потом преподавала, потом снова собиралась петь, потом устала объяснять, на каком именно этапе находится её возвращение. Анна входила тихо, снимала серьги раньше обуви и всегда приносила не бутылку, а лимон. Говорила, что это для голоса, хотя пила вместе со всеми.

— Петь не буду, — сразу сказала она.

— Никто и не просил, — сказал Марк.

— Поэтому и предупреждаю.

Вечер стал плотным.

Город за окном темнел, окна напротив загорались и гасли, где-то внизу двигались машины, как капли ртути. В квартире говорили сразу о трёх вещах: о деньгах, о мужчинах и о том, что всё это не главное. Тамара рассказывала историю про женщину, которая продала квартиру после развода и через год снова вышла замуж за человека с меньшей площадью, но лучшим характером. Марк утверждал, что характер — это площадь, которую человек не может сдать. Семён, тяжёлый широкоплечий мужчина, бывший то ли ресторанщик, то ли совладелец чего-то, молча пил у стены и иногда смеялся позже остальных.

Семён появился незаметно, хотя незаметно появляться у него не получалось. Просто в какой-то момент он уже сидел на стуле, занимая собой слишком много воздуха. Когда он молчал, казалось, что комната держит равновесие. Когда он говорил, все чуть подтягивались.

— У тебя хорошо, Нин, — сказал он, когда Марк сделал музыку тише. — Тут можно не держать лицо.

— Только бокал, — ответила Нина.

Семён кивнул, будто это была важная поправка.

Через пять минут он опрокинул на пол оливки, громко выругался и начал собирать их своими большими пальцами, почти нежно. Геннадий присел рядом, чтобы помочь. Их головы на секунду оказались рядом: одна большая, тяжёлая, с короткой сединой; другая узкая, виноватая, как у человека, который всю жизнь боялся занять лишнее место.

Нина посмотрела на них и отвернулась.

Ей было неприятно, когда мужчины становились слишком человеческими. С этим потом надо было что-то делать.

В половине двенадцатого позвонили в дверь.

— Если это полиция, я артист, — сказал Марк.

— Если это совесть, никого нет дома, — сказала Тамара.

Нина открыла.

За дверью стояла Ира. Молодая соседка с двадцать восьмого. На ней была белая футболка, дорогие домашние брюки и лицо человека, который ещё верит, что жизнь можно держать в порядке, если вовремя покупать контейнеры для круп.

В руке она держала штопор.

— Извините, — сказала Ира. — Я только на минуту. У нас этот идиотский электрический открыватель сел, а гости уже пришли.

— У нас тут как раз всё открыто, — сказала Нина.

Все засмеялись. Ира тоже, но чуть позже остальных, будто сначала проверила, можно ли.

— Заходи, — сказала Тамара. — Нельзя ходить по дому со штопором и не выпить. Это нарушение архитектуры.

— Я правда на минуту.

Через двадцать минут Ира уже сидела на подлокотнике кресла, босая, с бокалом в руке. Кто-то налил ей красного. Кто-то сказал, что у Нины лучший вид в доме. Кто-то добавил, что такие квартиры больше не делают.

— Их и раньше не делали, — сказала Нина. — Их просто не доделывали.

Снова смех. Лёгкий, благодарный. Такой смех любил Марк: он сразу становился громче, потому что считал любой смех своим.

Ира смотрела на Нину с почти детским вниманием.

— У вас тут... — она поискала слово. — Не как у всех.

— Это вежливый способ сказать «бедно»? — спросила Тамара.

— Нет, — быстро сказала Ира. — Нет, правда. Тут как будто можно не бояться.

Нина повернула к ней голову.

— Чего?

Ира пожала плечом.

— Ну... стареть, наверное.

В комнате стало тише не сразу. Сначала кто-то ещё допил глоток, кто-то щёлкнул зажигалкой, Марк на секунду поднял палец, собираясь вставить шутку, но передумал.

Нина улыбнулась первой.

— Милая, стареть можно везде. Бояться лучше заранее.

Все снова засмеялись, и опасность вроде бы прошла. Ира покраснела, стала извиняться, Нина махнула рукой, мол, забудь, деточка, тут и не такое говорили.

Потом Анна всё-таки запела.

Это случилось без объявления. Марк выключил колонку, потому что хотел поставить что-то «абсолютно необходимое», но телефон завис, и в комнате вдруг появилась тишина. Настоящая, не запланированная. Марк потянулся к экрану, но Анна сказала:

— Не трогай.

И запела.

Песня была старая, не модная, слишком простая для людей, которые весь вечер пытались казаться сложнее своей усталости. Анна пела негромко. У неё не было уже того голоса, которым берут ноты на спор, зато был другой — голос человека, который знает, что красоту нельзя долго удержать, поэтому не старается её удерживать.

Все замолчали.

Даже Семён перестал вертеть в руках бокал. Тамара опустила телефон. Геннадий стоял у стола с ножом для хлеба и слушал так, будто боялся нарезать лишний звук. Тимур не смотрел на Анну. Он смотрел на Нину.

Нина стояла у окна.

В такие минуты она почти верила, что всё это не ложь. Что люди приходят сюда не пить, не прятаться, не разваливаться, не трогать её одиночество грязными пальцами, а потому что в этой бетонной коробке действительно есть что-то, чего нет в их правильных квартирах. Может быть, воздух. Может быть, честность. Может быть, просто разрешение быть некрасивым.

Анна закончила. Никто не захлопал.

— Не надо, — сказала она сама, хотя никто ещё не начал.

И тогда смех вернулся осторожнее.

Марк всё-таки включил музыку. Тамара закурила у открытой створки, хотя Нина сто раз говорила, что у окна не курят, потому что дым липнет к стеклу. Семён рассказывал Геннадию, как однажды потерял ресторан из-за женщины, но по интонации было понятно, что женщина там была ни при чём. Ира перестала стесняться и теперь смеялась первой.

Ночь вошла в квартиру как постоянная прописка.

Около двух Тамара сказала:

— Нина, между прочим, я серьёзно. Тебе надо подумать.

— О чём?

— О квартире.

— Я о ней думаю каждый раз, когда спотыкаюсь о плитку.

— Я не шучу.

— Вот поэтому с тобой трудно.

Тамара придвинулась ближе. У неё было лицо подруги и голос человека, который уже посчитал комиссию.

— Ты сидишь на огромных деньгах и живёшь так, будто тебя кто-то наказал видом на город. Продай. Сдай. Сделай нормальную схему. Можно купить меньше, ниже, но с жизнью.

— Ниже у меня уже было.

— Нин.

— Тамара.

— Ты не обязана охранять руины.

Нина посмотрела на неё.

— А ты не обязана каждый раз приходить с едой, если хочешь прийти с оценщиком.

Тамара замолчала. Потом улыбнулась.

— Видишь? У тебя всё ещё есть зубы.

— Это пока импланты не подорожали.

Марк услышал последнее слово и немедленно поднял бокал.

— За зубы! Единственное, что у нас ещё держится без ремонта.

Кто-то в углу сказал негромко: «Пьяненькая наша», — и в этом слове было столько же нежности, сколько снисхождения. Нина услышала, но не подала виду.

Смех снова спас вечер.

Нина позволила ему это сделать.

А потом Ира сказала Тамаре:

— Это не бедность. Это стиль, который ещё не признали.

Она сказала это легко, с ленивой улыбкой, почти не открывая глаз. Сказала Нининым голосом. С той самой усталой насмешкой, которой Нина много лет прикрывала всё, что не смогла исправить.

Нина услышала.

Не слова. Слова были её, старые, привычные, затасканные, как халат на спинке стула.

Она услышала тон.

И в этот момент ей стало холодно.

Ира смеялась, мотала ногой, держала бокал двумя пальцами и даже не понимала, что только что примерила чужую жизнь, как чужое платье после вечеринки.

Тимур, сидевший у окна, тоже услышал. Он медленно посмотрел сначала на Иру, потом на Нину. Не с удивлением. С интересом.

Нина поставила бокал на бетонный подоконник.

— Не повторяй, — сказала она.

Ира моргнула.

— Что?

— Ничего.

— Я что-то не так сказала?

— Всё ты так сказала.

Нина протянула руку и забрала у неё бокал.

— Тебе хватит.

— Я почти не пила.

— Вот именно.

Ира тихо засмеялась, решив, что это шутка. Остальные тоже улыбнулись — осторожно, не до конца понимая, можно ли уже смеяться.

Нина не улыбнулась.

Она поставила Ирин бокал рядом со своим. Два одинаковых следа красного вина остались на стекле.

Марк почувствовал паузу и потянулся к колонке.

— Так, нужна композиция для тех, кто умеет жить без ремонта.

Он прибавил звук слишком резко. Музыка ударила по бетонным стенам, и торчащий у окна провод с чёрной изолентой чуть дрогнул от баса. Гости каждый вечер делали вид, что это часть дизайна.

Нина не посмотрела на Марка.

— Пей воду, — сказала она Ире.

И впервые за вечер это прозвучало не как забота, а как приказ.

Ира послушалась.

Потом кто-то уронил тарелку, и вечер снова нашёл, чем себя занять.

К трём ночи люди начали распадаться на пары, одиночества и недосказанные фразы. Семён уснул на стуле с открытыми глазами. Анна ушла без прощания — она всегда уходила так, будто песня ещё продолжалась где-то в коридоре. Тамара курила на кухне и писала кому-то длинное сообщение одним пальцем. Марк спорил с телефоном, потому что колонка перестала его слушаться. Геннадий мыл нож, хотя никто не просил.

Ира исчезла в ванной, потом вышла умытая, тихая, почти трезвая от воды и стыда.

— Я пойду, — сказала она Нине.

— Иди.

— Простите, если я...

— Не извиняйся за то, что ещё можно остановить.

Ира не поняла. Или поняла слишком поздно. Она кивнула, обняла Нину неловко, как обнимают чужую маму на чужом празднике, и ушла.

Тамара проводила её взглядом.

— Ты с ней сурово.

— Она молодая.

— Это не преступление.

— Это хуже. Это временно.

Тамара хотела ответить, но передумала. Иногда она всё-таки была подругой.

Когда ушёл Марк, музыка осталась. Не сама музыка — её след. Воздух ещё подрагивал, бетон ещё помнил басы, бокалы на столе стояли с видом свидетелей. Семёна увели двое каких-то мужчин, которые появились к концу вечера и так же исчезли. Один из них забыл зажигалку, другой, кажется, унёс чужую. Тамара ушла последней из женщин. Поцеловала Нину в висок и сказала:

— Подумай.

— Я каждый день думаю.

— Нет. Ты каждый день устраиваешь вечер.

Нина закрыла за ней дверь.

В квартире остались Тимур и Геннадий.

Геннадий сразу занялся бутылками. Он делал это так осторожно, будто убирал не мусор, а последствия чужой болезни, которую нельзя назвать при больном.

— Гена, оставь.

— Я быстро.

— Я сказала, оставь.

Он остановился.

— Прости.

— Не извиняйся. Просто не надо.

Геннадий поставил бутылку обратно на стол. Она звякнула о другую. Звук получился маленький и стыдный.

— Я пойду тогда, — сказал он.

Нина кивнула.

Он долго искал свой пакет, хотя пакет был у него в руке. Потом посмотрел на неё так, как смотрят люди, которые хотят остаться, но не имеют права даже попросить.

— Нин.

— Что?

— Ты дверь закрой.

— Закрою.

— И окно.

— И окно.

Он ушёл.

Тимур всё это время стоял у окна.

Нина почти забыла о нём, но не потому, что он был незаметен. Наоборот. Он был слишком точно на своём месте, как предмет, который кто-то заранее поставил в комнату и теперь ждёт, когда ты поймёшь зачем.

— Вы ведь не любите, когда здесь весело, — сказал он.

Нина повернулась.

— С чего вы взяли?

— Вы любите, когда здесь не тихо.

Она посмотрела на стол, на бокалы, на пепельницу, в которой окурки лежали мокрыми маленькими костями. Потом на Тимура.

— Это такая новая психотерапия для жильцов тридцать девятого этажа?

— Нет. Просто у вас хорошая акустика.

— Для диагноза?

— Для пауз.

Он говорил спокойно. Не мягко. Не грубо. Так говорят люди, которые не боятся, что их не поймут, потому что привыкли покупать дополнительное время, если разговор идёт не туда.

— Вы поздно задержались, — сказала Нина.

— Меня не выгнали.

— Вас не приглашали.

— Это не одно и то же.

Нина рассмеялась. Сухо, коротко. Он не засмеялся в ответ.

— Вам здесь нравится? — спросила она.

— Очень.

— Почему?

— Внизу все живут как люди. А у вас можно быть собой.

Фраза легла между ними, как нож на стол.

Нина подошла к окну. За стеклом город уже не был красивым. Ночью он становился рабочим: фонари, дороги, красные точки на крышах, пустые дворы. Красота уходила вместе с теми, кто приходил за ней в гости.

— И кем вы здесь стали? — спросила она.

— Пока смотрю.

— На что?

— На вас.

Он сказал это без флирта. Поэтому стало неприятнее.

Нина взяла со стола сигарету, но не прикурила. Курить она бросала так часто, что сигареты давно стали частью её силы воли.

— На меня все смотрят, когда выпьют.

— Я почти не пил.

Она вспомнила Иру и чуть заметно поморщилась.

Тимур заметил.

— Девочка вас напугала.

— Девочка меня раздражила.

— Нет.

— Вы очень уверены для человека, который впервые у меня дома.

— Я не впервые в такой комнате.

— В какой такой?

Он обвёл взглядом бетон, бутылки, окно, стул, на котором спал Семён, и место у двери, где Геннадий только что стоял с пакетом в руке.

— Где все получают разрешение распадаться.

Нина наконец прикурила.

Спичка не нашлась, зажигалка оказалась чужой, красной, с логотипом какого-то бара. Она щёлкнула дважды. Пламя дрогнуло. Тимур смотрел не на сигарету, не на губы, не на халат, съехавший с плеча. Он смотрел туда, где Нина обычно начинала соглашаться.

Она это почувствовала.

— Вы хотите мне что-то предложить? — спросила она.

— Нет.

— Все хотят.

— Поэтому вы так быстро устали?

— Поэтому я так быстро пью.

Он кивнул, будто принял поправку.

— Квартиру можно сделать очень сильной, — сказал он после паузы.

Нина усмехнулась.

— Всё-таки предложить.

— Я сказал не про деньги.

— Мужчины всегда говорят не про деньги, когда уверены, что они у них есть.

— Я про вас.

— Ещё дороже.

Он подошёл ближе, но не слишком. Оставил между ними место для отказа, и этим сделал отказ труднее.

— Вы держите здесь целый этаж, — сказал Тимур. — Люди приходят к вам не потому, что у вас весело. Весело можно купить. Они приходят, потому что у вас им можно не собираться обратно.

— Какой ужас. Я, оказывается, пункт приёма стеклотары.

— Скорее камера хранения.

— Для чего?

— Для всего, с чем они не хотят возвращаться домой.

Нина стряхнула пепел в бокал, где ещё оставалось вино. Пепел поплыл по красной поверхности, как маленький остров.

— Вы долго тренировались говорить женщинам гадости как комплименты?

— Не очень долго.

— Талант.

— Опыт.

Он сказал это почти без интонации. Нина едва не спросила: «А с вами что было?» — и тут же разозлилась на себя. Не хватало ещё жалеть человека, который пришёл сюда с холодными руками и чужой точностью.

— Вам пора, — сказала она.

Тимур не обиделся.

— Конечно.

Он пошёл к двери, но у порога остановился.

— Нина.

Она не ответила.

— Вы ведь не будете делать ремонт.

— Буду.

— Нет.

— Откуда знаете?

Тимур улыбнулся почти незаметно.

— Вы слишком хорошо здесь всё поставили.

Она открыла дверь.

— Вы переоцениваете бетон.

Тимур посмотрел на неё внимательно. Очень внимательно. Почти ласково, но без тепла.

— Я не про бетон.

Он вышел.

Лифт приехал без звука.

Утро началось не светом, а запахом.

Вино, холодный табак, сыр, мокрая пепельница, чужой парфюм, вчерашняя рыба, увядшие цветы, пыль от бетона, которая ночью смешивалась с дымом и становилась почти домашней. Нина проснулась на диване, хотя помнила, что ложилась на кровать. Возможно, не ложилась. Возможно, просто присела на минуту после Тимура и утро решило не будить её до конца.

Город за окном был прекрасен.

Это раздражало сильнее всего.

Ночью город хотя бы честно притворялся. Утром он сиял так, будто ничего не знал о женщинах, которые босиком собирают чужие окурки в дорогих домах. Солнце поднималось между башнями, стекло розовело, река становилась мягкой, машины внизу двигались спокойно, уверенно, как клетки в организме, который не болеет.

Нина села.

На подоконнике стояли два бокала. Её и Ирин. Два одинаковых следа красного вина засохли на стекле. Рядом лежала сигарета, так и не докуренная до конца. Под ногой хрустнул кусочек тарелки.

Она встала, накинула халат и пошла на кухню.

В раковине лежал нож, который Геннадий всё-таки успел вымыть. Один чистый предмет среди грязных. Это почему-то злило. Она открыла шкаф, достала мешок для мусора и начала собирать бутылки. Звон стекла получался слишком громким. В этом доме даже утренний мусор не умел быть тихим.

У двери стояли мандарины.

Геннадий забыл их. Или оставил. Нина подняла пакет, достала один мандарин, понюхала кожуру и положила обратно.

На столе валялась смятая салфетка с помадой Тамары. На полу — чужая зажигалка. В углу — чёрный носок, происхождение которого Нина решила не выяснять. В ванной на раковине Ира оставила резинку для волос, тонкую, почти детскую. Нина взяла её двумя пальцами, как улику, и бросила в мусор, потом достала обратно и положила на край зеркала.

Она не знала зачем.

В десять утра позвонила Тамара.

Нина не ответила.

Потом пришло сообщение: «Жива?»

Нина написала: «Стилистически».

Тамара прислала смеющийся смайлик и следом: «Я серьёзно. Надо поговорить про квартиру».

Нина положила телефон экраном вниз.

Потом Анна: «Вчера я пела?»

Потом неизвестный номер: «Это Тимур. Спасибо за вечер».

Нина долго смотрела на это сообщение.

Потом удалила его.

Не потому, что не хотела отвечать. Потому что слишком быстро поняла, что могла бы.

Днём квартира стала хуже.

Вечером бетон был театром. Ночью — тайной. Утром — последствием. А днём, когда свет бил прямо в стены, не оставляя теней, квартира становилась просто недоделанной. Ничего не спасало. Ни вид, ни шутки, ни память о песне. Провод был проводом. Плитка была плиткой. Пыль была пылью. Бокалы были грязными. Женщина была одна.

Нина помыла два бокала и почему-то не стала мыть остальные.

Потом достала из нижнего ящика старую папку. В ней лежали бумаги, которые она не открывала месяцами: смета на ремонт, уже смешная от давности; акт приёмки квартиры; письмо от бывшего мужа, где были слова «разумно распорядиться»; квитанции; визитки мастеров; фотография кухни из каталога, которую она когда-то вырезала и вложила между счетами.

На смете было круглое кофейное пятно. Оно почти идеально совпадало с цифрой внизу.

Нина посмотрела на сумму и рассмеялась.

Смех получился некрасивым.

Она закрыла папку.

К пяти вечера город снова начал прихорашиваться. Солнце уходило в стекло, окна напротив загорались, и бетон в квартире переставал выглядеть бедным. Он снова становился выразительным. Провода — нервами. Плитка — ожиданием. Пыль — фактурой. Всё, что днём было правдой, вечером получало шанс называться иначе.

Нина приняла душ.

Долго выбирала, что надеть, хотя выбирала между двумя одинаково усталыми вещами. Потом накрасила губы. Стерла. Накрасила снова. Открыла холодильник. Там были лимон, сыр, половина бутылки белого вина и мандарины Геннадия.

Она поставила воду в графин.

Потом ещё один графин.

Потом убрала оба в сторону и достала бокалы.

В семь тридцать позвонила Ира.

Не в дверь — в телефон.

«Резинка у вас не осталась?»

Нина посмотрела на край зеркала, где лежала тонкая чёрная резинка.

«Осталась», — написала она.

Ира: «Можно зайти вечером?»

Нина посмотрела на экран так долго, что телефон потух.

Она включила его снова.

«Зайдёшь. За резинкой. Без компании», — написала она.

Ира почти сразу прислала: «Я только на минуту».

Нина не ответила.

Потом всё-таки взяла резинку с края зеркала и положила её на стол, отдельно от бокалов.

Нина положила телефон на стол.

К восьми раздался первый звонок в дверь.

Звонок повторился. Коротко. Уверенно. Тамара.

— Ниночка? — послышалось из-за двери. — Это я. У меня сыр, новости и плохой характер.

Нина стояла посреди комнаты. Музыка ещё не играла. Бокалы стояли чистые, слишком чистые для этой квартиры. У окна темнел провод с изолентой. На стекле, если присмотреться, оставались два почти невидимых следа от вчерашнего вина.

Снова звонок.

Потом голос Марка:

— Если ты умерла, подай знак. Если жива — тоже подай, но с бокалом.

Кто-то засмеялся. Наверное, Тамара. Потом ещё один голос, мужской, незнакомый. Потом тихое:

— Нина, это я. Лёд купил.

Геннадий.

Нина закрыла глаза.

За дверью стало больше людей. Они собирались там, как собирается вечер: сначала один звук, потом второй, потом смех, потом пакет шуршит, потом кто-то говорит «ну она же дома», потом лифт открывается, выпускает ещё кого-то и уезжает вниз без всякого сожаления.

Телефон на столе загорелся.

Тимур: «Вы сегодня открываете?»

Нина посмотрела на экран, потом на дверь.

Марк за дверью снова сказал:

— Нина, у тебя же сегодня?

Она подошла к колонке и нажала кнопку.

Колонка коротко пискнула и погасла, хотя музыки ещё не было.

В квартире стало так тихо, что Нина услышала, как в стене щёлкнул провод.

За дверью тоже стало тише — на секунду, не больше.

— Пьяненькая опять свет не включает, — сказал кто-то, кажется, Марк, и все засмеялись легко, привычно, как смеются над старой шуткой, которая давно перестала быть шуткой и стала именем.

Среди голосов Нина различила смех Иры — чуть позже остальных, будто сначала проверила, можно ли. Как в первый раз.

Нина подошла к двери.

С той стороны кто-то перестал смеяться.

Она положила руку на ручку и постояла так долго, что кто-то за дверью тихо спросил: «Она там?» — и никто не ответил.

Потом она открыла. Не сразу — сначала без музыки.